О ГОРОДЕ  -   АДМИНИСТРАЦИЯ  -   МУНИЦИПАЛЬНЫЕ ПРАВОВЫЕ АКТЫ  -   СХЕМА ГОРОДА  -   АРХИВ "УГРЕШСКИЕ ВЕСТИ"  -   КАРТА САЙТА  -   Сделать стартовой


муниципальное образование
"Городской округ Дзержинский"
ГЛАВНАЯ МУНИЦИПАЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ ГОРОД ЭКОНОМИКА СОЦИАЛЬНАЯ СФЕРА ЖКХ ОБРАЩЕНИЯ ГРАЖДАН ГРАДОСТРОИТЕЛЬСТВО И ИМУЩЕСТВО ГОРОДСКАЯ СРЕДА

Начало раздела

Учредители и Издатели

Редакция

Архив выпусков

  Кто формирует ЧеловеЧескую душу, или За Читателем надо присматривать

Расхожим стало мнение о том, что «свободолюбивый Дзержинский» — город художников и поэтов. Однако наши земляки не чуждаются и прозы: недавно в издательстве Academia вышла книга дзержинца Сергея КазнаЧеева «Записки советского миллионера». Сегодня мы предлагаем нашим читателям интервью с писателем.

Сергей Михайлович Казначеев родился в 1958 году в селе Ундоры (Ульяновская область), на Волге. Закончил Ундоровскую среднюю школу, затем работал в ней же библиотекарем. После службы в армии поступил в Литературный институт имени Горького. Работал уборщиком, грузчиком, дворником, журналистом, рецензентом. Лауреат премии журнала «Литературная учеба» за 1986 год. С 1990 года — член рабочей редколлегии журнала «Московский вестник». Закончил аспирантуру и защитил кандидатскую диссертацию на тему «Австрийская идея в романе Роберта Музиля «Человек без свойств». С 1992 года — член Союза писателей России. Прозаик, критик, эссеист, литературовед. Автор книг «Незавершенные уроки» (1989), «Утопия» (1998) и «Апология литературоцентризма» (2000). Доцент Литературного института, преподаватель кафедры теории литературы и литературной критики. Заместитель председателя бюро творческого объединения московских прозаиков. Член правления Московского Литературного фонда. Живет в г. Дзержинском Московской области.

— Сергей Михайлович, это не первая ваша книга?

— Нет. Были еще «Незавершенные уроки» — художественно–документальная проза и «Антология литературо–центризма» — сборник критических и публицистических статей.

— Что дается легче — художественный текст или публицистика?

— Публицистику писать проще, конечно. Достаточно возмутиться чем–нибудь или обрадоваться, а в художественном тексте все–таки требуются какие–то ходы, образы.

— Что такое для автора выход в свет книги?

— Это, конечно, приятное, радостное событие. К сожалению, не так уж часто в последнее время оно бывает у многих современных писателей. На рубеже 80-90-х годов система государственных издательств рухнула, приходится всем выживать–выплывать, кто как может. Многие растерялись, отчаялись, просто ушли из литературы. И потом, это не кормит, исключение — единицы людей, которые работают в серийном темпе — пишут детективы, приключения, любовные романы. Но ведь не у каждого это получается...

— К подобной «серийной» литературе очень разное отношение, к Борису Акунину в частности. Веллер вот вознегодовал в «Огоньке».

— Мне приходилось писать об Акунине в «Литературной газете». Статья называлась «Веленевая проза»: в начале века была так называемая веленевая бумага — белая, гладкая, и Василий Розанов ввел в обиход понятие «веленевая литература» — холодная, рассудочная. Мое читательское отношение к главному акунинскому герою — не как к живому человеку, а как к биороботу, сконструированному, придуманному. И когда следишь за его приключениями, нет сопереживания, а всякий раз, когда он выбирается из сложного положения, следишь за ним с холодным, отстраненным вниманием.

Конечно, было бы ребячеством говорить, что Акунин не имеет никакого значения, — все–таки его читают миллионы, ставят фильмы по его сценариям. Но в основе стилистики его романов лежит классическая русская литература. Он берет что–то у Тургенева, что–то у Толстого, что–то у Салтыкова–Щедрина и так далее. Пользоваться этими смыслами очень легко — это чужое, кем–то наработанное. Русская классическая литература XIX века настолько энергетически заряжена, что достаточно чуть намекнуть — и читательское восприятие тут же откликается.

— А разве вся литература основана не на том же самом?

— Нет, я все–таки думаю, что литература основана на том, что писатель создает что–то свое. Конечно, все в ней перекликается, и весь постмодерн основан на том, что берут чужие темы, чужих героев и начинают ими манипулировать, но это очень легкий путь. Создать свой тип гораздо труднее. Вот Гончаров, например, дал жизнь Обломову — такого героя еще не знала русская литература.

— Давайте вернемся к вашей книге. Как бы вы определили основную тему, и насколько название отражает её?

— Название до некоторой степени случайно — в сборнике есть такой рассказ — «Записки советского миллионера». Но он не занимает центрального места в книге, просто в 1990 году под таким названием должна была выйти моя книга, но издательство приказало долго жить, а оформление обложки мне понравилось, и я воспользовался им для последнего издания. Что касается темы... Это судьба нашего современника на рубеже веков. Он живет в условиях, которые всем знакомы, переживает все те катаклизмы, которые переживает и общество. Чаще всего он балансирует на границе города и деревни (это автобиографическое), а значит, и ценностей, которые они представляют.

— А диалектизмы — если я правильно называю «сермяжные» словечки вашего текста — они тоже «автобиографичны», или это дань стилю?

— Ну что вы! Это то, что я слышал и знаю, — поволжские диалектизмы. Так действительно говорят люди на средней Волге. — Андрей Платонов не относится к числу ваших кумиров? Иногда чувствуешь сходство текстов.

— Было увлечение, может быть, оно отчасти и сказалось. Но никак не хочется быть похожим на кого–то, хочется писать своим языком. — Писатель, с вашей точки зрения, учитель, фотограф или просто профессия, позволяющая добывать хлеб насущный?

— Знаете, я все–таки причисляю себя к тем, кто называет себя реалистами, пишет в традициях реалистической литературы.

А реалист — это не фотограф, который фиксирует буквально, до некоторой степени механистично. Писатель–реалист должен видеть в каждом явлении жизни сущности более высокого порядка. Помните, у Платонова был мир идей и его воплощение на уровне предметов. Вот есть, скажем, стул, а есть идея стула. Мы видим предмет и сразу понимаем, что это стул, хотя они могут быть очень разными — венскими, с гнутыми ножками, примитивными и так далее. Предмет мертв без идеи. Чем в большем количестве предметов воплощается идея, тем больше шансов для выявления ее сути. Если взять, например, большое количество фотографий человеческих лиц и при помощи компьютерной графики соединить их в одно, то выяснится интересная закономерность: чем больше мы взяли снимков, тем красивее получится общий портрет. То, что рассредоточено во многих людях, — образ божий — постепенно начинает проглядывать. Становится видна идея. Так и писатель: он должен выбирать из окружающего мира то, что соответствует божественному замыслу.

Но сегодня он не учитель. Помните, в 80–х годах по телевидению шел цикл передач «Вечер в Останкинской студии». Туда чаще всего приглашались писатели — Залыгин, Распутин, Евтушенко. Человек просто рассказывал о своей работе, ему задавали вопросы. Собиралась полная студия слушателей, эти передачи имели самый высокий рейтинг. Где это все? Вы сейчас не увидите писателей на экране, за редким исключением по поводу юбилея или другого события. Писатель из учителя, из демиурга, инженера человеческих душ превратился в обычного человека, не особенно интересного широким массам. Раньше появившаяся книга становилась событием, любая смелая мысль, высказанная даже в интервью, становилась достоянием публики — теперь можно говорить все, что угодно, — тебя не услышат. Может быть, потому что это не доносится до думающих людей средствами массовой информации.

Кто же стал формировать человеческую душу? Те же представители средств массовой информации, прежде всего электронных. Сейчас Познер, Сванидзе, Киселев, Доренко определяют многое. Сказал Доренко несколько фраз — рейтинг Лужкова падает. Я сейчас говорю не о его достоинствах и недостатках, я говорю о степени воздействия. Андрей Малахов входит в каждый дом и влияет на зрителя на уровне достаточно растительного своего сознания.

— «А пипл хавает», как говорит Богдан Титомир?

— Широкие массы до некоторой степени тот же ребенок: ему нельзя давать гранату или пистолет и позволять делать что угодно. Нужно за ним присматривать. Конечно, мы говорим, что в советские времена был прессинг, идеология и так далее. Да, все было, навязывались доктрины, но навязывалось то, что заслуживает этого. Если театр на телевидении, то МХАТ, Малый, опера и балет. Где сейчас это? Сейчас — «Татушки» и самая модная группа — «Мин нет», которую организовал Децл. А потребитель культуры привыкает к тому, что ему дают. Я никак не мог ожидать, что наши дамы, которые читали серьезную литературу, так увлекутся сериалами. А выяснилось, что если их ежедневно транслировать, то человек начинает их ждать, у него, понимаете, ломка без привычной дозы «мыла».

— Ну, к прежним операм–то не привыкли?

— Была, была привычка, и попробовали бы вы в прежние времена купить билет в Большой театр. А сейчас — пожалуйста.

— Как бы вы определили «фокусную группу» своих читателей, на чье восприятие и понимание рассчитываете?

— Я в основном, как это ни покажется странным, ориентируюсь на людей близких — собратьев по перу, друзей, знакомых. Тиражи книг — в классическом понимании, не серийных, нормальных, — маленькие. И думать о том, что при помощи 500–1000 экземпляров удастся завоевать российского читателя, было бы наивно. В начале века Жуковский издавал серию книг под названием «Для немногих» — вот сейчас мы скатились именно к такой ситуации.

— Надеюсь, читателей «УВ» вы отнесете к избранным «немногим»?

— Буду рад, если круг моих читателей расширится за счет земляков. «Записки советского миллионера», надеюсь, появятся в магазине «Книжный мир». Прошу любить и жаловать.

— И на правах мэтра — несколько советов «Угрешским вестям», желательно критического характера.

— «УВ» читаю, читаю... Газета интересная, но порой она не имеет своей собственной позиции и выглядит слегка подкаблучной, простите за откровенность. Считаю, много внимания уделяете «Телегиду» — я его обычно пролистываю, а то, что пролистываешь, — неинтересно. «Пейджер...» — замечательно, но жалко, что он полностью посвящен коммунальным делам. Что, больше проблем нет, кроме протекающих крыш или луж у подъездов? Если звонков нет, можно же их срежиссировать, вы же журналисты. Почему бы Виктору Ивановичу не задать вопрос: в чем смысл человеческого существования, или что есть истина. Мне, между прочим, интересно узнать о его отношении к философским вопросам, к политике, искусству, женщинам, наконец. Есть такая передача на телевидении — «О.С.П.–студия». Там приглашают какого–то известного человека, провоцируют нестандартными веселыми вопросами, и он открывается с совершенно неожиданной стороны. Так что советую попробовать.

Беседовала Светлана Зайцева

1