О ГОРОДЕ  -   АДМИНИСТРАЦИЯ  -   МУНИЦИПАЛЬНЫЕ ПРАВОВЫЕ АКТЫ  -   СХЕМА ГОРОДА  -   АРХИВ "УГРЕШСКИЕ ВЕСТИ"  -   КАРТА САЙТА  -   Сделать стартовой


муниципальное образование
"Городской округ Дзержинский"
ГЛАВНАЯ МУНИЦИПАЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ ГОРОД ЭКОНОМИКА СОЦИАЛЬНАЯ СФЕРА ЖКХ ОБРАЩЕНИЯ ГРАЖДАН ГРАДОСТРОИТЕЛЬСТВО И ИМУЩЕСТВО ГОРОДСКАЯ СРЕДА

Начало раздела

Учредители и Издатели

Редакция

Архив выпусков

 
«Плохих убьют, а хороших освободят»

Понедельник, 27 октября, был в редакции тихим. Все разговоры об освобождении заложников в «НОРД–ОСТе» переговорили, но ясности в запутанной истории, поставленной многими режиссерами (чеченские девушки в арабских паранжах, бутылка «Хенесси» возле руки мертвого террориста), от этого не прибавилось.

«Правду о «НОРД–ОСТе» мы узнаем лет через двадцать, если вообще узнаем», — вынес свое решение редакционный совет и приступил к текущим делам будничного дня. Новость, взбудоражившая журналистов «УВ», пришла по телефону — завзятому вестнику печальных и радостных событий. «Вы знаете, что девушка из Дзержинского, которая была в заложниках, жива? — голос женщины звенел радостью. — директор нашего предприятия отправил за ней машину — она дома! Вы не хотите с ней поговорить?»

Хотим, конечно, если она не против. Леночка Нефедова, жительница г. Дзержинского, медсестра гинекологического отделения городской больницы, была не против. «Приходите», — просто сказала она. Обычные слова, которыми респондент выражает свое согласие на интервью. Слышать их каждому журналисту приходится тысячи раз. Но почему дрожат руки, укладывающие в сумку диктофон? Почему трясет изнутри, как будто простудилась и забыла принять аспирин? Неужели меня пугает сопричастность к истории, ставшей телевизионным блокбастером? И мне страшно узнать хотя бы часть правды? Ту, которую знает моя потенциальная собеседница?

«Мы вас ждем», — Лена с маленькой дочкой Юлей встречают меня у лифта. Большие карие глаза на худеньком лице по–детски хрупкой женщины. Она кажется старшей сестренкой своей дочки. «Проходите», — Лена приглашает меня в квартиру. Отступать некуда, разговор начался.

— Лена, вы пришли в театральный центр на спектакль?

— Нет, я подрабатывала в тамошнем буфете. В тот день мы сдавали смену и уже собирались уходить, как услышали грохот, звон бьющегося стекла. Мы — три девушки — выбежали в коридор посмотреть, что случилось. Увидели людей с оружием и в масках, подумали: «Ограбление, что ли?» Мы закрыли дверь, придвинули к ней холодильник из–под мороженого. Одна из нас стала звонить по мобильному телефону в «02». Я слышала, как она долго объясняла про нашу ситуацию, но, ей, видимо, не верили. Она еще не закончила говорить, как дверь открыли. В «подсобку» вошли какие–то люди и попросили нас пройти в зал.

— Что происходило в зале?

— Туда согнали всех, кто в это время находился в здании, и объявили, что мы — заложники. Когда разрешили связаться с родными, я попросила у тех, кто сидел со мной в одном ряду, мобильный телефон и позвонила домой. Я сказала: «Мама, нас взяли в заложники». А она отвечает: «Я знаю, по телевизору передают». До моего звонка мама надеялась, что я успела уехать из театрального центра домой. Но все вышло по–другому.

— Как с вами обращались захватчики?

— Хорошо. Нас не ограничивали в питье, кормили тем, что было в буфете — шоколадом в основном. Но, честно говоря, есть не хотелось. Когда переговорщики предложили нам колбасу в качестве сухого пайка, все отказались. Повторюсь, о еде мало думалось, да и с туалетом были сложности. Его устроили в оркестровой яме. Чеченцы поставили стулья, чтобы мы туда забирались: девочки — налево, мальчики — направо. Нас никто не оскорблял, не бил. Но с первых минут мы были в страхе. Ведь мы понимали, что с Чечней на попятную никто не пойдет, и боялись, что там и погибнем, как моряки на «Курске». Больше всего мы боялись, что военные вызовут агрессию у чеченцев. Было несколько попыток штурма...

— ??? — Мы слышали, как кто–то из спецназовцев, по–видимому, пробрался за подвесной потолок над залом. Чеченцы сразу поняли, что наверху человек. Этого было достаточно, чтобы они вскочили с мест, рассредоточились по периметру и положили руки на взрыватели. Мы тогда буквально вымолили у них отсрочку от смертной казни. Мы позвонили наружу и попросили убрать наших «освободителей» из зала. Ведь все помещение было начинено взрывчаткой. В нашем ряду, например, приличная бомбочка стояла, на сцене ко всем стульям были мины привязаны, у чеченцев гранаты в руках. Малейшее подозрение с их стороны — и мы бы взлетели на воздух.

— Террористы, по вашему мнению, были готовы к этому?

— Это было вполне реально. Среди чеченцев были и молодые люди, и пожилые. Одна женщина лет сорока рассказывала, что ее четверых сыновей убили на этой войне. Мне запомнились молоденькие девушки лет 17—18. Они говорили, что в Чечне их изнасиловали наши солдаты. Этим девочкам было страшно умирать. Когда им командовали: «Приготовиться!», они становились белыми, как стены. Но руки на взрывателях все равно держали.

— Вас террористы заставили позвонить родным и попросить их организовать митинг против войны в Чечне?

— Нет, они нас ни о чем не просили. Единственное их требование — прекратить войну или хотя бы начать вывод войск. Все остальные действия мы предпринимали по собственной инициативе. Мы предлагали им начать переговоры, называли фамилии возможных переговорщиков. Когда приехал Кобзон, чеченцы нам сказали: «Он же не может решать военные вопросы, он же певец». Мы тоже понимали, что это немного смешно, но мы должны были что–то делать для своего освобождения.

— Как же вы смогли организоваться, ведь вас было больше 800 человек?

— Нашлись инициативные люди, в основном иностранцы. Они звонили в посольства, в другие организации. Среди заложников были журналисты, корреспонденты разных телеканалов. Они пытались привлечь внимание к нашей проблеме своих коллег. Но не всегда СМИ передавали истинную информацию о происходящем. Вот прямые репортажи из зала и интервью с Марией Школьниковой были правдивыми.

— Что из важного, на ваш взгляд, не попало на экран телевизора?

— Не показали, как чеченцы радовались, когда им сообщили, что в некоторых районах Чечни прекращены военные действия. Никто не говорил, что среди террористов были молоденькие ребята, родителей которых убили на этой войне. В Чечне уже выросло новое поколение людей, озлобленных на Россию. Нужно что–то делать, чтобы эту эстафету прервать. Нужно, чтобы там росли мирные люди.

— Лена, вы не забываете, что вас захватили в плен люди, которые отрезали головы врачам и отрубали пальцы детям? — Конечно, нам было страшно. Некоторые из чеченцев не производили впечатления добродушных людей. Но в то же время многие из них вызывали в нас сочувствие. Например, девушки, о которых я уже говорила. Они давали нам примерить свои маски, разговаривали с нами, общались на равных. Было похоже на обыкновенный девичник. Значит, чеченцы и русские могут находить общий язык?

— Тогда почему эти милые люди не отпустили из зала женщин и детей?

— Маленьких детей и беременных женщин отпускали под наши бурные аплодисменты. Конечно, они освободили только самых маленьких: трехгодовалых малышей, четырехлетних. Двенадцатилетних подростков они оставили в зале. Но ведь чеченцы объявили о том, что если правительство пойдет им на уступки и выведет хотя бы одну роту, они отпустят еще десять человек. Но никаких шагов навстречу наше правительство не сделало.

— Почему не отдали мужчину, у которого начался перитонит?

— Сначала чеченцы настаивали на том, чтобы мы оперировали его в зале. Мы объяснили, что это невозможно. Когда ему стало хуже, чеченцы согласились его отдать и вынесли к выходу из здания. Его не было очень долго, и вдруг мы видим, как его заносят обратно. Оказывается, за ним так никто и не пришел. Человек замерз, и его принесли обратно. А что получилось с ранеными? У них падает давление, мы не можем остановить кровь, а наших все нет. Тогда чеченцы стали сами звонить: «Заберите своих, они же умирают». За ними пришли через два часа. Непонятно, почему рядом со зданием театрального центра не было представителей Красного Креста? Ведь говорили, что они постоянно дежурили там... С простыми людьми чеченцы воевать не хотели. Они прямо говорили: «Будь у нас возможность, захватили бы Государственную думу».

— Лена, скажите, а террористы были в здравом уме? Они не употребляли наркотики?

— Нет. Мы этого не видели. Какое–то лекарство в небольших пузырьках они пили. Я думаю, для того, чтобы чувствовать себя бодрыми. Потому что мы были изможденными, а они — всегда в силе. Но никто из них не кололся и не употреблял алкоголь. Все чеченцы были у нас на виду, мы бы заметили это. Ведь мы общались, разговаривали. Некоторые из чеченцев даже кокетничали с нашими женщинами. Говорили: «В какой цветник попали, вас клонировать надо!» Мы еще уточняли: «Даже расстреливать жалко?»

— Когда террористы объявили о расстреле людей?

— У одного мужчины в ночь с пятницы на субботу сдали нервы — он вскочил и побежал прямо на чеченку. Она выстрелила в него и ранила еще двух человек: юношу и девушку. Я и женщина–врач пытались оказать им первую помощь, перевязать. О том, что чеченцы начинают расстреливать заложников, они объявили в тот же день, но до этого инцидента. — Что вы испытали, когда услышали такую новость?

— К третьему дню наша надежда на спасение почти полностью растаяла. Стало окончательно ясно, что войска из Чечни наши выводить не собираются. На 90% мы были уверены, что умрем. Так или иначе.

— Террористы догадывались о том, что в ночь с пятницы на субботу готовится штурм?

— Накануне они переговаривались между собой: «Штурм будет, штурм». А нам говорили: «Вот посмотрите, ваше правительство ничего не хочет сделать для вас. Им не жаль потерять тысячу человек. Русских–то много». Так мы узнали о том, что будет предпринята очередная попытка нашего спасения. Но инцидент с мужчиной, который побежал на чеченку, всех отвлек, и мы как–то забыли об этом.

— Люди в зале поняли, что в воздухе появился какой–то газ?

— Я, например, ничего не почувствовала. Я проснулась ночью и удивилась стоящей в зале тишине. Все спали, и только несколько чеченцев передвигались по залу. У меня было плохое состояние, клонило в сон. Я думала, что от усталости или от голода. Мои соседи спали, упершись головой в спинки кресел переднего ряда. Я пыталась понять, что происходит, но все сливалось, плыло перед глазами. И я уснула. Подумала еще: «Будь что будет. Если во сне взорвемся, то боли не почувствуем». Очнулась уже в больнице.

— Врачи говорили, что с вами произошло?

— Доктора сами не знают, какой это газ и какое действие он оказывает. Многие из тех, кто был в зале, так и не пришли в себя. У женщины, которая лежала в соседней палате, например, была остановка сердца, а у одной девушки — ретроградная амнезия. Она не помнила, что с ней произошло, забывала, какой сегодня день, число. У меня подобных симптомов не было, только в начале сильно рвало. Выписали меня с диагнозом «отравление неизвестным газом». Большинство людей в нашем отделении чувствовали себя более или менее хорошо, а вот в других больницах, я слышала, дела обстоят по–другому. Сегодня мне сообщили, что две девушки, которые сидели рядом со мной, погибли.

— Скажите, как представители АО «Нива» связались с вами?

— Директор «Нивы» Борис Дмитриевич Храмцов давно помогает городской больнице, он знаком со многими врачами. Наверное, кто–то из них ему сказал, что я — в заложниках. А 28 октября, в понедельник, Борис Дмитриевич прислал в больницу машину. Для меня это было неожиданностью. В нашу палату поднялась незнакомая девушка, представилась и сказала, что приехала за мной — внизу ждет машина из АО «Нива». Девушка защищала меня от журналистов, которые собрались у больницы, тащила за собой: «Пойдем, пойдем». Я благодарна коллективу этого предприятия, лично Борису Дмитриевичу Храмцову за оказанную мне помощь. И вообще всем, кто звонил моим родным, пока я была на Дубровке, поддерживал их. Большое спасибо Виктору Ивановичу Доркину, он тоже звонил моей маме и старался ее успокоить. А 29 октября мне оказали финансовую помощь от администрации города. Еще раз всем спасибо.

— Лена, что лично вам помогало держаться в эти дни?

— Если возникала хотя бы маленькая надежда на освобождение, мы за нее хватались как за соломинку. Вы знаете, нас даже террористы подбадривали. Это кажется невозможным, но так было. Как–то они подходят к нам и говорят: «Сейчас по телевизору какая–то ясновидящая выступала, обещала, что все продлится несколько дней и закончится хорошо». У одного из террористов был мой мобильный телефон, который я оставила в своей куртке, в «подсобке». Мне постоянно звонили родные и друзья, и он давал мне с ними поговорить. Однажды этот чеченец подошел ко мне и сказал: «Финал будет, как в хорошем боевике: плохих убьют, а хороших освободят». Но никто не улыбнулся этой якобы шутке, потому что к этому времени мы уже не знали, кто из нас плохой, а кто хороший.

— Но чеченцы же заявляли о том, что вместе с ними погибнут все заложники!

— Они утверждали, что если Россия выполнит требование о прекращении войны в Чечне, то мы будем живы. Мне даже обещали отдать мой мобильный телефон. Один мужчина говорил: «Когда все закончится, вы пойдете в одну сторону, а мы — в другую».

— Имелись в виду Россия и Чечня или террористы и заложники?

— Террористы и заложники.

— Лена, вам же нелегко говорить о том, что вы пережили. Почему вы согласились на встречу с корреспондентом?

— Война, которая идет, наверное, кому–то на руку, а кому–то нет. Но вы видите, что страдают мирные люди. После этого случая никто из нас не застрахован от его повторения. Нужно каким–то образом решать проблему с Чечней. Я боюсь, что через три дня все забудут про этот терракт, про «НОРД–ОСТ».

Я уходила из дома Лены Нефедовой, где царила смешанная атмосфера радости и недавнего горя. В голове корреспондента «УВ» тоже все смешалось. Я не знала, как относиться к рассказу Лены. Наверное, как к одному из срезов картины, увиденной другими глазами. Ясности в ситуацию он не внес, но пищи для размышления добавил.

Татьяна Рябченко


Мы в социальных сетях


В начало сайта  |  О проекте  |  О странице  |   Емайл
Сайт создан и поддерживается Администрацией города Дзержинский