О ГОРОДЕ  -   АДМИНИСТРАЦИЯ  -   МУНИЦИПАЛЬНЫЕ ПРАВОВЫЕ АКТЫ  -   СХЕМА ГОРОДА  -   АРХИВ "УГРЕШСКИЕ ВЕСТИ"  -   КАРТА САЙТА  -   Сделать стартовой


муниципальное образование
"Городской округ Дзержинский"
ГЛАВНАЯ МУНИЦИПАЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ ГОРОД ЭКОНОМИКА СОЦИАЛЬНАЯ СФЕРА ЖКХ ОБРАЩЕНИЯ ГРАЖДАН ГРАДОСТРОИТЕЛЬСТВО И ИМУЩЕСТВО ГОРОДСКАЯ СРЕДА

Начало раздела

Учредители и Издатели

Редакция

Архив выпусков

  С Валерием Аушевым мы встретились в редакции «Угрешских вестей». Посидели, поговорили о поэзии, о поэтах... Трудное, оказывается, дело — разговаривать с поэтом. Так и хотелось спросить: «Каковы ваши творческие планы?» или «Расскажите о вашем творческом пути». Но с творческим человеком вообще не получается говорить на языке штампов, поэтому получилось бы нехорошо. Ведь Валерий Аушев — поэт, прозаик, публицист, журналист, педагог. И мне хочется соответствовать.

ВАЛЕРИЙ АУШЕВ: НЕ СЧИТАЮ СЕБЯ ПОЭТОМ

— Валерий Петрович, а как стать поэтом? Или, на худой конец, писателем? Вот я, допустим, решил стать поэтом. И что для этого нужно? Что подразумевается под торжественным словом «становление»?

— Да, становление — это довольно сложно. Если нет творческих этапов, значительных в судьбе человека, то наверное, будет трудно удержаться на этом поприще. У меня вся жизнь так складывалась, что приходилось забывать один уровень своей жизни, чтобы начать другой, подниматься на следующую ступеньку. И вот так потихоньку, ступень за ступенью я проживал новые жизни. Впечатления от прожитого ложились на письменный стол, а потом попадали в газеты и книги. Если полистать мою трудовую книжку, можно понять, что я — человек беспокойный, не стремящийся к сытой жизни. Все наоборот: я сам себе создаю сложности и пороговые ситуации.

— И, наверное, поэтому решили уехать на Север? Все поэты, особенно в молодости, любят путешествовать, да? — Ну, вот, казалось бы: выходец из рабочей метростроевской семьи, прекрасные условия жизни в Москве — что еще нужно человеку? Однако, закончив в 1966 году педагогический вуз, я не колеблясь выбрал родину Ломоносова — Холмогорский район, село Ломоносово, раньше это была деревня Денисовка. Уехал туда. Это такой остров, с одной стороны омываемый Северной Двиной, с другой — рекой Курополкой. Размерами он будет с Котельники через Дзержинский и до Лыткарино. На острове несколько деревень. Обычно все спрашивают: зачем я туда уехал? Ведь в Москве уже выходила первая моя книжка, мое имя становилось известным в детской литературе, А я на все плюнул и уехал. Зачем? А просто было интересно. Теперь я считаю это место своей второй родиной. Последний раз я там был в прошлом году. Конечно, все убого, как–то даже и неприятно, и неприлично... Разруха и разорение... Северные села и деревни умирают. Горько об этом говорить, но деваться некуда — такова жизнь...

— Вы были учителем в деревенской школе на Севере?

— Не только учителем. Да, преподавал в селе Курья, состоящем из тринадцати деревень. В этом селе я познакомился с потомком Ломоносова по женской линии Дмитрием Ивановичем Лопаткиным. Это была очень трогательная встреча, меня ошеломил не столько внешний вид сказочного старца — густая борода, седые волосы — сколько его потрясающая вежливость, его ум. Там, на Севере я встретился и подружился с поэтом Николаем Рубцовым — он жил в Вологде, но в Архангельск наезжал часто. Как ни странно, он не оказал большого влияния на мое творчество, скорее влияние на творчество Рубцова оказал я. Он до этого не писал детские стихи, но когда мы подружились, стал писать. У меня вышла книжка «Заячье метро», и он решил меня «заткнуть за пояс» — тоже написал несколько детских стихотворений. Про зайку, про медведя... Мы там по–дружески соревновались. В то время я уже работал главным редактором областной молодежной газеты «Северный комсомолец». При мне тираж газеты поднялся до 37 тысяч. В «Северном комсомольце» я проработал девять лет, а до этого был ответственным секретарем областной партийной газеты «Правда Севера». В те годы я ощутил, что об этих краях, этих людях надо писать, надо рассказывать, и у меня посыпались одна книжка за другой.

— Как соединялась журналистика с поэзией? Не хотелось ли написать газетный репортаж в стихах?

— Поэзия никогда не была для меня самоцелью, скорее это моя внутренняя энергия. И эта энергия подвигала меня на какие–то деяния, свершения, поступки... Ведь я до сих пор не считаю себя поэтом. Несмотря на то, что вышли десятки книг, что я — член Союза писателей. Просто это — моя жизнь. Если бы я не писал стихи, наверное, был бы дохлым и вялым, да и давно бы меня уже не было. Писание стихов — это мой энергетический движитель. Получается, что я к поэзии отношусь потребительски...

— Некоторые стихотворцы гордятся тем, что умеют сочинять стихи. Зарифмуют «любовь — морковь» и несут в близлежащую газету. Публикуются. А некоторые, наоборот — стесняются сказать об этом даже своим близким. Вот вы гордитесь или стесняетесь?

— Стесняюсь. Я со своими стихами нигде не выступаю. Издавать свои стихи большими тиражами — не мой удел. Для меня важен творческий выплеск, процесс рождения стихов.

— А детские стихи? Ведь в этом деле наверняка существуют какие–то секреты. Быть детским поэтом — особый дар, но и в самом ремесле писания для малышей есть свои тайны. Или нет?

— Главный секрет — понимание. Если не понимать детей, ничего нельзя для них написать. У мира детства свои законы, и когда ты пытаешься проникнуть в этот мир, их очень важно понять и соблюдать. Обязательно должен быть сюжет, должна быть строчка, которая запомнится, западет в душу, тронет воображение маленького человека, слово, которое привлечет внимание. Русский язык позволяет все это делать.

— Для кого творит человек, именующийся писателем? Для себя или читателя? Важна ли для пишущего человека оценка его творчества аудиторией?

— Это когда аплодируют или освистывают? Для меня нет такого разделения. Когда я пишу публицистику, исследования, научно–популярные работы, то я знаю: это для аудитории. Недавно, кстати, меня произвели в академики Международной академии туризма за разработку учебника. А аплодисменты и прочие всплески эмоций бывают редко, и я стараюсь их избегать. В принципе, для меня не важно, дойдет мое сочинение до читателя или нет. Я очень многие вещи пишу в стол. У меня лежит двадцать написанных, но неизданных книг. И около двадцати издано. Как тут определить, для кого я пишу? — Литература — это все то, что напечатано на страницах книг?

— Литература, по–моему, это особые выплески души. Я не могу судить о качественной стороне этих выплесков — иногда что–то получается, иногда нет — об этом судить читателю.

— В чем еще, Валерий Петрович, кроме публицистики, поэзии, прозы, вы бы хотели себя попробовать?

— Я переложил пушкинский «Выстрел» на стихи, написал либретто, сейчас выпускники гнесинской академии ставят этот мюзикл с музыкой Павла Быкова. Мюзикл — это большой концерт, шоу с единым сюжетом. И в мюзикле очень важен синтез музыки и песенного слова. Таким вот образом я посягнул на великого Пушкина. Я все время думаю, почему Пушкин не написал «Выстрел» стихами? Не знаю. Наверное, не было времени.

— Вы верите в Бога?

— Верю. Я крещен. И никогда, даже в те времена, я не отвергал существование Бога.

— Как же так? А партия? Ведь вы были коммунистом?

— Был. Но я не хочу сейчас хвастаться тем, что у меня было 17 партийных взысканий, из них десяток строгих выговоров. К 1982 году я уже был кандидатом в Книгу рекордов Гиннесса по количеству партийных наказаний. В 1982 году я выступил издателем книги Александра Проханова «Дерево в центре Кабула» — первого советского романа об Афганистане. Тогда все, что касалось Афганистана, было запрещено. И все мои последние партийные выговоры так или иначе связаны с Афганистаном. Один из секретарей обкома мне тогда сказал: «Была бы моя воля, я тебя прямо сейчас бы пристрелил!»

— Вы были против системы? Были диссидентом?

— Я был против системы отношения власти к человеку, если так можно сказать. По сути, если коммунисты видят в своих же товарищах по партии врагов, считают их преступниками, то как можно в таких условиях создать какое–то духовное поле? Только поле насилия, лжи и лицемерия. И из этого поля надо было все время вырываться. Иногда это удавалось. Страшно об этом вспоминать.

— Попробую задать неприятный вопрос. Имеет ли право поэт, писатель, публицист, человек, оказывающий, так сказать, влияние на умы людей, менять в течение жизни свои убеждения?

— Имеет. Это ошибка — думать, что писателю не позволено менять убеждения и оценки. Убеждения формируются и меняются если не сами по себе, то под действием определенных обстоятельств. Если ты не застольный писатель, а действительно идешь по жизни, то, естественно, тебе приходиться встречаться с разными людьми, на разных пространствах, в разных духовных полях. Это и формирует твои взгляды, убеждения и оценки. А если ты отстал от потока жизни, то, конечно, можно бить себя кулаком в грудь, объявив правозаступником — многие так и делают. Но без ничего не может быть чего–то. Я тоже сначала был против восстановления памятника Дзержинскому на Лубянской площади, был за переименование нашего города в Угрешу. Но время все расставляет по местам. К примеру, почему в Мадриде стоит памятник Франко? Ведь он был диктатор и губитель народа. А потому, что это — история. Убрать памятник или переименовать город — не значит изменить Историю. Не нужно быть Иванами, не помнящими родства. А город наш я бы назвал не Угреша, а Угрешский Посад. — Что у вас отнимает больше времени — стихи или проза?

— Сегодня у меня больше времени отнимает так называемая мемориальная литература. Это новое направление — воскрешать имена, исчезнувшие из истории. Я создал ряд таких книг — «Афганский набат», «Афган — формула чести», «Кривое зеркало Афгана». Последняя выдвинута на соискание Государственной премии.

— Жизнь удивляет? Ведь кругом алкоголизм и коммерция.

— Скорее поражает. Умножением зла и неспособностью общества со злом бороться. Беспомощностью. Мне кажется, это — генетическая усталость народа. России не хватает молодой, яркой взрывной крови, такой, как у Пушкина. Только с новой кровью придут новые идеи.

— С помощью литературы новые идеи однажды уже пришли в общество — ведь именно писатели конца XIX и начала XX века вызвали то брожение, которое привело к Октябрьскому перевороту 1917 года. Чехов, Горький, Короленко, Андреев, Бунин. — Но это были писатели! А сколько писателей осталось сейчас? Когда–то в Союз писателей просто рвались, считалось, что писатель — это профессия, причем престижная. А сейчас? Я не хочу сказать, что нашу нацию погубит спокойствие и равнодушие. Но наша генетическая усталость еще даст о себе знать. Не хватает свежего воздуха, чтобы страна встряхнулась, чтобы в глазах людей заблестели слезы радости. В сороковые годы таким глотком свежего воздуха была Победа. В шестидесятые — полет Юрия Гагарина. В восьмидесятые — перестройка. Сегодня пока ничего такого нет. Всплеска не происходит.


— Кроме Гагарина в эпоху оттепели еще и заговорили поэты нового поколения. Помните сборы в Политехническом?

— Да. Я знаком со многими из тех поэтов. Но Николай Рубцов до сих пор остается для меня примером служения поэтическому искусству. Он был сирый человек, беспризорник в литературе, не имел своего угла, но он творил. И только в последние годы ему дали маленькую квартирку. И все равно, жизнь его закончилась трагически — не успел он переехать, не успел сколотить семью, как погиб... Это было в 1971 году... В те годы кончился и поэтический бум... Евтушенко, Вознесенский, Рождественский и другие были обласканы властью, получили привилегии. Это сейчас многие из тех стихотворцев изображают из себя диссидентов, отсидентов и прочее. А на самом деле они были неприкасаемыми, им позволялось все, что угодно. Все было согласовано с отделом пропаганды ЦК КПСС, министерством культуры. Так жили.

— В те годы существовала еще и ленинградская поэтическая школа.

— Да, и ленинградцы отличались своей чистотой, незамутненностью взгляда, непредательской линией. И самое главное — своей приверженностью к классическим традициям. В Петербурге, видимо, по–другому нельзя. Если москвичи увлекались поиском формы, кривлянием, стремлением быть «на волне» и тем самым испортили много начинающих поэтов, то ленинградцы создали контраст консервативной формы и современного содержания. Кушнер, Горбовский, Рейн, Куклин, Найман, Бобышев, Бродский... Все–таки Петербург — колыбель русской поэзии. Пушкин, Баратынский, Вяземский, Блок, Бродский... Иосиф Бродский — потрясающий поэт. Он действительно Поэт. Если для нас с вами жизнь — это просто жизнь, то для него — поэзия. Он жил в поэзии, поэзия жила в нем. Его Богом был язык. Он великий поэт.

— А как вы сочиняете — пишете ручкой, на машинке или с помощью компьютера?

— Сейчас на компьютере. А до компьютера печатал на американской машинке с памятью. Я и сейчас ей пользуюсь, когда в командировки езжу, или на дачу в Переделкино. Не люблю записывать неожиданные мысли в стандартные блокноты, презираю стандартные форматы — А2, А3, пишу на клочках, на обрывках и так далее. Люблю, когда поначалу все бесформенно, беспорядочно — это лучше двигает мою мысль. А так работать ничего не мешает — пусть работает телевизор, пусть внучка вовсю гоняет музыку — я умею отключаться. Писать могу даже в метро — если приходит мысль, то прошу читающего соседа оторвать клочок газеты и записываю. Приезжаю домой и сбрасываю это дело в компьютер. Так и работаю.

Сергей ВАСИЛЬЕВ


Мы в социальных сетях


В начало сайта  |  О проекте  |  О странице  |   Емайл
Сайт создан и поддерживается Администрацией города Дзержинский