О ГОРОДЕ  -   АДМИНИСТРАЦИЯ  -   МУНИЦИПАЛЬНЫЕ ПРАВОВЫЕ АКТЫ  -   СХЕМА ГОРОДА  -   АРХИВ "УГРЕШСКИЕ ВЕСТИ"  -   КАРТА САЙТА  -   Сделать стартовой


муниципальное образование
"Городской округ Дзержинский"
ГЛАВНАЯ МУНИЦИПАЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ ГОРОД ЭКОНОМИКА СОЦИАЛЬНАЯ СФЕРА ЖКХ ОБРАЩЕНИЯ ГРАЖДАН ГРАДОСТРОИТЕЛЬСТВО И ИМУЩЕСТВО ГОРОДСКАЯ СРЕДА

Начало раздела

Учредители и Издатели

Редакция

Архив выпусков

 
Ветеран

Он выделялся своей моложавостью среди ветеранов на торжественном собрании в гимназии № 5 — высокий, статный, в мундире с иголочки. Заинтриговало и то, как тепло поздравляла его старшеклассница, проговорившая с кавалером ордена Славы не менее десяти минут. Первое впечатление не обмануло: Илья Васильевич Хотеев действительно оказался неординарной личностью.

— Илья Васильевич, расскажите, за что получили высокую награду.

— В армию меня призвали 19 февраля 1943 года семнадцати с половиной лет. Сначала 6 месяцев я учился в г. Бабушкине, в сержантской школе. А потом — в зенитно–артиллерийский полк в составе третьей танковой армии и — до Берлина.

Помню переправу через Днепр. Только мы перешли на другой берег, как налетели «мессершмиты». Все рассыпались, вжались в землю, а пули сильно так бьют вокруг: пак–пак–пак. Но никого не убило. Потом оклемались, поставили пулеметы и дали прикурить «мессерам». Мы сначала воевали с ДШК (это такой пулемет «Дегтярев–Шапкин–Колесников»), он мог поражать и самолеты, и зенитные цели. Но после того как я расстрелял из него 13 тысяч патронов, увеличился калибр ствола и пулемет потерял боеспособность. Нам тогда дали 20 американских броневиков. Впереди — колеса, сзади — гусеницы, на кузове — четыре пулемета на вращающейся турели. У меня там — кресло, руль с кнопками. Пулеметы сами, считай, работали, даже прицел был электрический. Сверху на кузов натягивался брезент, толстый, четырехслойный. Дождик — не дождик, нам под крышей хорошо. Брезент даже пули задерживал: бывало, застревали в четвертом слое. Вот с этими замечательными броневиками и подошли мы к Берлину. Место — на берегу реки, топкое, лесистое. Заняли позицию, а окопы копать невозможно — вода. Кое–как окопались, и броневики спрятали — им ведь ямки немаленькие нужны были: 6 метров длиной и полтора глубиной. Сверху ветками забросали. Противник с другой стороны речки огнем поливает, мы — в ответ. Задача была такая: занять участок и выстоять до подхода четвертой танковой армии. Наша–то, третья, была уже вконец измотана. И как немец ни старался нас выковырнуть из своих немецких болот — и артиллерией, и самолетами, мы все же устояли. Вот за это и наградили.

Да, попался нам в плен немец — молоденький, ну как мы. Лет этак двадцати. Допросили: оказалось, и задача у них такая же, как у нас, — не сдавать позиций.

— И что, особой ненависти к пленному не испытывали?

— Да какая там ненависть... Такой же подневольный человек. Я с немцами–то уже был знаком — мы под Рузой жили в оккупации. У нас комната в бараке и семь человек в семье. Пришли немцы, отодвинули наши кровати, посередине солому себе постелили — там и спали. А я немецкий в школе учил хорошо, кое–что понимал. Стихи им рассказывал на немецком и говорил: «Нихт гуд криг» (война — нехорошо), они кивали, хлопали в ладоши — соглашались. Вот финны пришли — те злые. Правда, потом немцы стали отнимать у людей скотину — кур, коров, раскурочивать ульи. Мой отец говорит: «Что ж вы так грабите, в ту войну (первую мировую — авт.) такого не было». А они ему: «У вас дороги плохие, обоз отстал. Но после войны вам все возместят». Отец потом сокрушался: «Я же пулю себе просил!» А вы говорите «немцы». Все мы — люди.

— А от чего же тогда войны?

— Греха много было и у немцев, и у нас.

— А как вы, человек верующий, взяли в руки оружие?

— Конечно, есть заповедь «не убий». Но ее по–разному применяли к жизни. Я знаю, на войне были молодые ребята, которые отказывались убивать — так их расстреливали. А если командир поумней — определял такого солдата в кладовщики или при кухне. Знал: он не украдет и работать будет любо–дорого. И в Германии были такие случаи — священник нашей веры рассказывал: целая община евангельских христиан отказалась брать в руки оружие — их всех отправили в концлагерь, на тяжелые работы. Мне когда пришла повестка, даже такие мысли были: может, себя убить, тогда в рай попаду? А мать говорит: «Что ты, сыночек, я за тебя молиться буду, и ты молись!» И я всегда молился.

— Чтобы самому не убить или чтоб вас не убили?

— Я молился за людей, чтобы прекратилась кровавая бойня. И за себя — чтобы Бог уберег от всякого зла. Я для себя так решил: если положение безвыходное, если весь народ выступил на защиту своей земли, нельзя прятаться за чужую спину. В общем, у кого какая духовная сила — так и решали для себя.

— А однополчане знали, что вы верующий?

— Догадывались. Но ведь мне молиться можно и про себя, в Библии говорится, что Бог живет не в рукотворном храме, но в сердце верующего. А так, конечно, видели, что я не пью, не ругаюсь. Ох, как же тяжело было слушать мат и болтовню про женщин. Но ребята часто замолкали, когда я подходил, сдерживались. Но моя вера дружбе не мешала: жили как родные, кушали из одного котелка. В нашем расчете были узбек, татарин, мордвин. Никому не мешали ни национальность, ни вера.

— А с немцем могли бы из одного котелка?

— А почему нет? Наши верующие ведь ездят по всему миру, американцы к нам приезжали, а наши были и в Америке, и в Германии.

А вот в мирное время за веру мне доставалось. Я демобилизовался только весной 50–го года. Семь лет прослужил, сначала и не верилось, что теперь сам себе хозяин. У меня сестра жила в Дзержинке, я к ней приехал, пришел на первый завод — здесь рабочие очень были нужны. Вот я токарем–расточником и проработал 23 года. Доставалось мне от парторга цеха — он меня матом при всех обкладывал, кричал: «Ты же Родине служил, а в Бога веришь!» За него даже рабочим становилось неудобно. Зато начальник цеха был замечательный человек, Наум Израилевич Эпштейн. Хоть и коммунист, а вызвал меня в кабинет — долго мы с ним говорили о моей вере. Хорошо слушал, с интересом. А потом и парторга словно подменили — может, Эпштейн его вразумил. И заработать особенно не давали, видно от того, что с начальством не пил. Когда мне должны были дать квартиру, поднялась целая война: высокое начальство считало, что недостоин. А почему недостоин? Родину защищал, работаю честно, без брака, надо — и в выходные выхожу. Ну а душа — это мое личное дело. Ну вот, с квартирой начальник цеха помог, и Хабаров, и профкомовские. А среди тех, кто идейно растет, а не духовно, бывают и такие, для которых ни священного закона нет, ни гражданского. Теперь — иначе. Наших общин по Московской области уже около 50. И никто не упрекает за веру. Я в прошлом году и на параде победы был на Красной площади, и в городе меня зовут на собрания, на митинги. Да, вот еще: когда ездили на Поклонную гору, видел почти свой пулемет — ну точь–в–точь с таким войну прошел. Вообще, у нас в городе хорошо относятся к ветеранам: в сентябре нам с сестрой дали бесплатные путевки в санаторий, от завода — отдыхал в профилактории. На последний праздник (60–летие битвы под Москвой — авт.) даже пришлось выбирать: остаться в городе или поехать в Перово, там в школе музей третьей танковой армии, и нас пригласили. Но остался в Дзержинском — он все–таки роднее. — Илья Васильевич, а есть какой–то основной закон, по которому живете?

— Есть заповеди Божьи, по ним и надо жить. А еще в нашей церкви говорят: «Будь светильником для этого мира». Я стараюсь...

Материалы полосы подготовила

Светлана ЗАЙЦЕВА


Мы в социальных сетях


В начало сайта  |  О проекте  |  О странице  |   Емайл
Сайт создан и поддерживается Администрацией города Дзержинский